Литературно-мемориальный музей И.А. Бунина

Выпуск 5

Оккупантов с их наглыми лицами, гортанной речью, стучащей походкой, с их жестокостью и бесчеловечием Бунин ненавидел, как вспоминал А.Бахрах, «не только политически или по-человечески, но и с точки зрения эстетической». Когда речь шла о чем-то существенном и принципиальном, не мог сдерживаться и скрывать свои чувства.

Однажды Бунин завтракал в русском ресторане на бульваре Гамбетта, недалеко от моря. Зал был переполнен, публика была в большинстве русская. Бунин по своей привычке говорил очень громко и почти исключительно о войне. Некоторые из присутствовавших явно прислушивались к его словам, может быть, и узнали его. Желая перевести разговор на другую тему, сосед спросил о здоровье, коснулся перемены погоды. Бунин, словно бравируя, воскликнул:

-Здоровье? Не могу жить, когда эти два холуя собираются править миром!

Два холуя – то есть Гитлер и Муссолини. Это было до крайности рискованно. По счастью, бунинская смелость последствий для него не имела. Но могло бы быть и иначе, так как доносчиков, платных и добровольных, в Ницце было достаточно, и некоторых знали даже по именам.

Выпуск 4

Зимой 1942 года Иван Алексеевич приехал в Ниццу, чтобы встретиться со своим другом, литератором Андреем Седых, уезжавшим с семьёй в Америку.  Как впоследствии вспоминал Седых, Бунин сильно похудел и лицом всё больше стал походить на римского патриция. О своём житье в Грассе он рассказывал:

— Плохо мы живем в Грассе, очень плохо. Ну, картошку мерзлую едим. Или водичку, в которой плавает что-то мерзкое, морковка какая-нибудь. Это называется супом…  Живем мы коммуной. Шесть человек. И ни у кого гроша за душой, — деньги Нобелевской премии давно уже прожиты. Один вот приехал к нам погостить денька на два…  Было это три года тому назад. С тех пор вот и живет, гостит. Да и уходить ему, по правде говоря, некуда: еврей. Не могу же я его выставить? Очевидно, нужно терпеть, хотя все это мне, весь нынешний уклад жизни, чрезвычайно противны. Хорошо еще, что живу изолированно, на горе. Да вы знаете, — минут тридцать из города надо на стену лезть. Зато в мире нет другого такого вида: в синей дымке тонут лесистые холмы и горы Эстереля, расстилается под ногами море, вечно синеет небо…   Но холодно, невыносимо холодно. Если бы хотел писать, то и тогда не мог бы: от холода руки не движутся.

— В прошлом году, — продолжал свой монолог Бунин, — написал я «Темные аллеи» — книгу о любви. Лежит она на столе. Куда ее девать? Возьмите с собой в Америку, — может быть, там можно напечатать. Есть в этой книге несколько очень откровенных страниц. Что же, — Бог с ним, если нужно – вычеркните… А в общем, дорогой, вот что я вам скажу на прощание: мир погибает. Писать не для чего и не для кого. В прошлом году я еще мог писать, а теперь не имею больше сил. Холод, тоска смертная, суп из картошки и картошка из супа.

Потом разговор перешел на политические темы. Бунин рассказал, как 22 июня 1941 года, в день нападения Германии на Россию, арестовали в Грассе всех русских. Его не тронули. Спасли годы. Но полицейский комиссар всё же явился на виллу с обыском. Комиссар знал Бунина давно, знал, что в смысле большевизма он вне подозрений и стыдно ему было тревожить старого писателя. Краснел, просил извинения и ушел, так ничего и не взяв.

Выпуск 3

Александр Бахрах, во время войны живший у Буниных, писал о тех временах:

«Общее внимание было сосредоточено на событиях, развертывающихся на русском фронте. Бунин привёз из Ниццы огромные карты пограничных областей Советского Союза и отмечал булавками ход военных действий, негодуя, когда какую-нибудь местность, упомянутую в этих сводках он не находил на своих картах.

Он стал особенно мрачен, когда в сводках стали появляться знакомые ему названия Елец, Орёл, Тула».

Каждый вечер теперь он крутил ручку настройки мощного приёмника «Дюкрет», купленного после нобелевской премии: курсировал он в эфире между двух волн – московской и лондонской. На карте флажками отмечал линию фронта, и только тогда, когда фашистские армии проникли далеко вглубь советской территории, перестал делать отметки, «чтобы не огорчаться».   В дневнике же не переставал делать лаконичные записи:

«Ожидания! Жизнь вообще есть постоянное ожидание чего-то… Противно – ничего не знаешь толком, как идёт война в России…» (6 июля).

«В газетах о том, как бешено, свирепо бьются русские».  (9 июля).

«Взят Витебск. Больно…» (13 июля)

«Немцы говорят, что уже совсем разгромили врага, что взятие Киева – «вопрос нескольких часов». Идут и на Петербург… Немецкие сообщения оглушительны». (14 июля)

Но порой вести «Дюкрет» приносил утешительные.

«5 сентября.

Контрнаступление русских. У немцев дела неважные…  В газетах холопство, брехня, жульничество. Япония в полном мизере – всяческом.  Довоевались! Нынче 76 день войны в России».

Его рабочая комната была похожа на военный штаб, а сам писатель был не просто летописцем, а неким стратегом, страстным сторонником Родины в борьбе против немцев. Он не только следил за событиями на фронте, но анализировал и даже считал дни:

 «12 августа 41 г. …Вести с русских фронтов продолжаю вырезывать и собирать…».

«Война в России длиться уже 62-й день (нынче), — 22  августа 41».

 25 ноября 1941 года он запишет, что это уже «157-й день войны…».

В это время Ивану Алексеевичу было так плохо, что он думал, причем, неоднократно, что жизнь его кончена:

 «Нищета, дикое одиночество, безвыходность, голод, холод, грязь – вот последние дни моей жизни. И что впереди?»

Впереди же было:

«Второй день без завтрака – в городе решительно ничего нет! Обедали щами из верхних капустных листьев – вода и листья! И озверелые люди продолжают своё дьяволово дело – убийство и разрушения всего, всего!..»

Выпуск 2

Иван Алексеевич смолоду вёл дневник, записывал в него не только события своей жизни, впечатления от увиденного, но и свои мысли, раздумья, переживания. Любой дневник пишется всегда только для себя. Человек как бы изливает в нём свою душу, поэтому он наиболее полно характеризует пишущего.

 Галина Кузнецова в своей книге «Грасский дневник» вспоминала, что однажды Иван Алексеевич сказал ей следующее: «…И вообще нет ничего лучше дневника.  Тут жизнь, как она есть – всего насовано. Нет ничего лучше дневников – все остальное брехня!»      

Дневник как способ самовыражения Бунин ценил необычайно высоко и недаром сам писал в феврале 1916 года: «…дневник одна из самых прекрасных литературных форм. Думаю, что в недалёком будущем эта форма вытеснит все прочие».

Воспользуемся и мы дневниковыми записями Ивана Алексеевича военного времени.

«21 июня 1941 года.

Везде тревога. Германия хочет напасть на Россию?  Финляндия эвакуирует из городов женщин и детей… Фронт против России от Мурманска до Чёрного моря? Не верю, чтобы Германия пошла на такую страшную авантюру. Хотя, кто его знает.  Для Германии или теперь или никогда – Россия бешено готовится.

В городе купили швейцарские газеты: «отношения между Германией и Россией вступили в особенно острую фазу». Неужели дело идёт всерьёз?

С некоторых пор каждый день в Грассе ревёт корова. Вспоминается Россия, ярмарки.

22 июня 41. 2 часа дня.

С новой страницы пишу продолжение этого дня – великое событие – Германия нынче утром объявила войну Росси – и финны и румыны уже «вторглись» в «пределы» её.

После завтрака (голый суп из протёртого гороха и салат) /…/ вдруг крик Зурова: «И.А., Германия объявила войну России!» Думал, шутит, но тоже закричал внизу и Бахрах. Побежал в столовую к радио – да! Взволнованы мы ужасно. /…/

Да, теперь действительно так: или пан, или пропал».

Выпуск 1

Пять долгих лет Второй мировой войны Бунин прожил на вилле «Жаннет», затерянной высоко в горах Грасса, на юге Франции. Городок этот и сейчас небольшой – судя по путеводителям, в нём 41 тысяча жителей.  В годы жизни здесь Ивана Алексеевича он был вдвое меньше. А уж такая окраина, где находилась «Жаннет», и вовсе была тогда настоящей глухоманью. Как писала в своем дневнике 18 сентября 1939 года Вера Николаевна, эту виллу сдали Буниным англичане, которые спешно уехали в Лондон: «Вилла чудесная, «с сюрпризами», но стоит высоко».

Когда в СССР началась Великая Отечественная война, Ивану Алексеевичу было уже за 70 лет. В свой последний перед войной день рождения поздно вечером он запишет в дневнике:

«23.Х. 40. (10.Х. 40 по старому стилю), 11 ½ ч. вечера.

Шум дождя по крыше, шум и постукивание капель. Иногда всё сотрясающие раскаты грома. /…/ 70 лет тому назад на рассвете этого дня (по словам покойной матери) я родился в Воронеже на Дворянской улице. Сколько лет ещё осталось мне? Во всяком случае немного и пройдут они очень быстро /…/»

Казалось, совсем недавно, к Ивану Алексеевичу пришли всемирная известность и слава. Как Нобелевский лауреат, в середине тридцатых годов он совершил несколько поездок по Европе, выступая с публичными лекциями. Весною 1938 года он писал Вере Николаевне из Риги: «Труднее этого заработка – чтениями — кажется, ничего нет».

Но была и отрадная сторона этих выступлений: его слушателями в большинстве были русские эмигранты, безмерно тосковавшие по России. Они с жадностью внимали его словам, запечатлевали в памяти каждый его жест, клали на край сцены к его ногам цветы. Он казался им лучом солнца, на мгновение согревшего остывающую от разлуки с Родиной душу.

Но однажды в Венеции он столкнулся с другими соотечественниками. Это были крепкие мужички, одетые в полувоенную форму, в высокие хромовые сапоги и со свастиками на рукавах. Вытянув по проходу ноги, они развалились на первом ряду. Бунина они почти не слушали, громко переговариваясь между собой. Лишь один из них, с жесткими усиками «а ля фюрер», был навязчиво внимателен, постоянно привставая с одним и тем же вопросом:

— Господин Бунин! Вы так и не ответили: какие стихи вы посвятили нам, истинным русским, распятым большевиками?

Бунин сверкнул глазами:

— Распятым, говорите? Да, вам я посвящу стихи. Самые свежие. Прямо сейчас и сочиню.

Зал замер. Даже на первом ряду подобрали ноги.

Бунин минуту-другую стоял молча, потом поднял лицо и, глядя в упор на незваных любителей поэзии, чеканя каждое слово, прочитал:

       Голгофа не всегда свята –

       И воры ведь распяты были,

       Но ни Голгофы, ни креста

       Они ничуть не освятили.

Люди в сапогах направились к выходу.