Литературно-мемориальный музей И.А. Бунина

(к 150 — летию со дня рождения И.С. Шмелёва)

Выпуск 5.

Вернувшись из Крыма в Москву весной 1922 года, Шмелёв  начал хлопотать об отъезде за границу, куда его уже давно  настойчиво звал Бунин.  20 ноября 1922 года  супруги  выехали, по официальной версии, для лечения в Берлин.   О прибытии в Германию  Шмелёв  сразу  известил Бунина:

«Дорогой Иван Алексеевич, после долгих хлопот и колебаний – ибо без определённых целей, как пушинки в ветре, проходим мы с женою жизнь, — пристали мы в Берлине /…/. Почему я в Берлине? Для каких целей? Неизвестно./ …/ ¼ % остается надежды, что наш мальчик каким-нибудь чудом спасся. Не это невероятно. Всего не напишешь. /…/ осталось во мне живое нечто – наша литература, и в ней – Вы, дорогой, теперь только Вы, от кого я корыстно жду наслаждения силой и красотой родного слова, что может  и даст толчки к творчеству, что может заставить принять жизнь для работы».

В январе 1923 года Шмелевы, благодаря бунинским  уговорам и хлопотам,  перебрались во Францию и  обосновались  в Париже. Есть несколько дневниковых записей Веры Николаевны, относящихся к  их встречам в первые месяцы приезда:

  18 января.

« Вечером у нас Шмелевы и Цетлины. Иван Сергергеевич  читал «Это было», что он хочет прочесть на вечере. Читает он хорошо, увлекаясь».

27 января.

  «Были у Цетлиных. Интересный разговор о поэтах, почему поэт должен быть консервативным, должен быть порождением быта. Ян развивал свою теорию о воспоминаниях, о наследственности, об органичности в поэзии. /…/ Шмелев сначала был как-бы задет, но затем, когда Ян объяснил, что он говорит о духовности в наследстве, то согласился. Ян говорил: «Вот и ваш талант объясняется, может быть, тем, что предки ваши были староверы, жили духовно, боролись из-за веры. Тут уже начинается культура». Шмелев говорил, что он думал о влиянии на литературу церкви, духовных служб, что они играли в жизни писателей большую роль».

6 марта.

«Днем были Шмелевы. Гуляли в Булонском лесу, потом зашли к нам, пили чай. Я прочла письма из Москвы. Ольга Александровна меня всегда успокаивает. Может быть, отчасти оттого, что её горе самое большое: расстреляли, замучили и неизвестно куда кинули сына. А сын у них, кажется, правда был чудесный, храбрый, благородный».

 Лето этого года  Шмелевы  провели  у  Буниных в Грассе на вилле «Мон-Флери». 20 мая Вера Николаевна писала супруге  Шмелева:

«Милая, дорогая Ольга Александровна, не знаю еще, какой будет Ваш ответ, но я хочу еще раз сказать Вам, что Вам необходимо приехать к нам и жить до тех пор, пока мы не надоедим Вам. Ян по-детски радуется, что Иван Сергеевич будет жить вместе с ним. Для Ивана Сергеевича Грасс прямо необходим. Сюда присылают на поправку нервных людей. Я вижу по Яну и по себе, как здешний воздух успокаивает. Дом у нас большой. Мы можем Вам  предложить 2 комнаты с чудным видом на море и горы Эстерель. Вы будете жить над нами, и если захотите уединиться, то это сделать легко. Сад у нас большой, 2 гектара. Перед домом площадка, на которой 8 пальм, около входной двери два куста гелиотропа. Сад идет по горе, на которой есть и оливки, и хвойные деревья, и фруктовые деревья даже. Порою кажется, что живешь в раю».

Здесь, на вилле,  Иван Сергеевич смог дописать эпопею «Солнце мертвых» о большевистском терроре и голоде в Крыму, и здесь же появились  первые разногласия  писателей, обусловленные большой разницей в характерах, темпераментах, взглядах.  Свидетельством этого могут  служить следующие записи Веры Николаевны о Шмелёве:

 17 июля.

  «Трудный он человек – или молчит с обиженным видом или кричит возбужденно о вещах всем известных, тоном пророка. /…/ Он породы Горького, Андреева, а не Яна, даже не Куприна. Ему хочется поучать, воспитывать, поэтому сам слушать не умеет».

17 августа .

  « В нем как бы два человека: один – трибун, провинциальный актер, а другой – трогательный человек, любящий все прекрасное, доброе, справедливое».

Иван Алексеевич, как всегда, был более категоричен, выражая своё мнение через несколько месяцев  в письме к Тырковой — Вильямс: «Тяжелый  во всех смыслах человек!»

(продолжение в следующем выпуске)

(к 150 — летию со дня рождения И.С. Шмелёва)

Выпуск 4.

Время, когда создавалась повесть «Неупивамая чаша», было очень непростым для Шмелёва.  Мучила тревога за  единственного, горячо любимого сына – офицера Добровольческой армии.

 Об этом он  рассказывал Бунину  в ноябрьском письме:

«Мой сын… мой мальчик – я не знаю, что теперь с ним, где он, жив ли. /…/ О, дорогой Иван Алексеевич! Спасибо Вам за доброе дружеское чувство. Мы так истерзаны! 10 месяцев я его не вижу. 8 месяцев он не знает, живы ли мы и где. Жизнь для меня – ад, мука./…/ Спокойно работать, для души, силы нет. А как бы хотелось! /…/ Жизнь мучит, но зато очень дорогостоящий учитель. /…/ А пока Вас, дорогой друг Ив. Алексеевич, обнимаю и да хранит вас Бог. Оля благодарит Вас за готовность что-нибудь сделать для нас, для нашего мальчика. Наш сердечный привет Вере Николаевне».

Спустя две недели Бунины получили еще одно письмо от Шмелёва, уже  с хорошими новостями:

«Сын приехал, болен, кажется, затронуты верхушки легких / …/ привет сердечный Вам и Вере Николаевне. Жена и сын горячо благодарят Вас за участие. Сын получил 8 недель поправки./…/

Газеты приходят через 5 № в 6-й. К счастью, прочел Ваш очерк «Из великого дурмана». О, чудесно! Пишите, больше пишите, дорогой, чтимый мой старинный товарищ. Если можно, вышлите мне те №№, где Ваши очерки были – заказной почтой. Наголодался». Но  радость Шмелевых была недолгой.

В 1920 году   Сергей Шмелев отказался уехать с однополчанами — врангелевцами на чужбину и остался в Крыму, поверив в объявленную большевиками амнистию.  В январе 1921 года  он без суда и следствия вместе с сорока тысячами других участников «Белого движения» был расстрелян. Иван Сергеевич долго об этом не знал, искал, ходил по кабинетам чиновников, посылал запросы, просил влиятельных знакомых о помощи.

Бунины, уже к тому времени эмигрировавшие и жившие во Франции, узнали   об этой трагедии весной.   10 мая  Вера Николаевна записала в дневнике:

«Вечер мы провели с Эренбургом. /…/  Белых он ненавидит. По его словам, офицеры остались после Врангеля в Крыму главным образом потому, что сочувствовали большевикам, и Бэлла Кун расстрелял их только по недоразумению. Среди них погиб и сын Шмелева… трудно представить себе, что теперь с его родителями. По рассказам Эренбурга, телеграмма, которой отменялся расстрел, опоздала».

(продолжение в следующем выпуске)

(к 150 — летию со дня рождения И.С. Шмелёва)

Выпуск 3.

Февральские события 1917-го года  Шмелев встретил восторженно, с надеждой   на перемены к лучшему, к  выходу  из той  тупиковой ситуации, в которой  оказалась Россия. В качестве корреспондента журнала «Русские ведомости» он отправился в Сибирь с эшелоном за освобожденными Временным правительством политическими заключенными.

Бунин  же решительно не принял  Февральскую революцию. Не имел он и иллюзий насчет благоразумия народа, его «особенного» трудолюбия и  долготерпения . 13 августа  в селе Глотово Елецкого уезда он записал в дневнике:

 «Ходили с Юлием /…/ Сидели в лощинке, читали газету. Потом по деревне. Грязь, все развалено. Собственно, никто ничего не делает почти круглый год. А Шмелевы лгут, лгут про русский народ!» 

 

Последовавшая затем  Октябрьская революция  и гражданская война только усилила его позицию против большевиков.

   Октябрьский переворот не поддержал уже и Шмелев. Он был сильно разочарован, видя,  что новая власть  несет не только разруху и неразбериху,  но и разрушение  государственности, морали,  сея повсеместно  жестокость и террор.

   Лето 1918 года, чтобы переждать трудное время, он с семьей  решает  провести  на юге.  17 июля  Бунин получает его письмо из Харькова:

«Дорогой Иван Алексеевич. Ура! Я тут, я чуть жив, но я человек и двигаюсь дальше, в Алушту. Мы здесь с женой /…/. Изведали море горя, ущемлений. /…/ Если будете на юге – хорошо бы повидаться. Придется устраивать мне вечера – иначе сдохнем». 

 

Через 10 дней, сообщив  о прибытии в Алушту, он  приглашает принять участие в предполагаемом издании серии «Дешевая библиотека» в Харькове или Киеве, и спрашивает:

«Как живете? Дорого ли в Одессе? Не собираетесь ли в Ялту?/…/ Если попадете в Ялту – обязательно приеду повидаться денька на 3». 

Тогда же на окраине  Алушты  Шмелёвы   приобрели  земельный участок с домом, назвав его «дачкой».  

О своей жизни здесь он писал Бунину в феврале 1919 года:

 «Здравствуйте, дорогой Иван Алексеевич! И вот пишу Вам письмо. Дойдет ли? /…/ Живы ли? /…/ надеюсь, что живы, хоть чуть-  чуть. Был у нас проскоком С.Як. Елпатьевский недели 3 тому /…/  Говорит – Иван Алексеевич потонул в газетах… и чувствует себя хорошо.   /…/ у нас сравнительно спокойная жизнь прерывается зверствами: за эти 5-6 месяцев здесь удушены двое знакомых /…/ с целью ограбления. /…/  я приступил к изучению французского языка. О, сколь наш язык богаче! Нутром чую, что богаче. Не словами, а тонкостями, гибкостью формы…»

Здесь,  в «глинобитном домике в 2 комнаты» на горе, с видом на море,   Иван Сергеевич напишет повесть «Неупиваемая чаша». Опубликована она будет в сборнике «Отчина», выпущенном  в Крыму накануне прихода большевиков в октябре 1919 года.

 В газете «Одесский листок» рецензент Б.С. Вальбе представит её как «самое значительное и интересное в чисто художественном смысле» произведение сборника  и сопоставит с бунинскими мотивами:

«Неупиваемая чаша» Ив. Шмелева – это повесть о крепостном человеке Илье Шаронове, ставшем художником милостью Божией. Есть что-то бунинское в этой новой повести Шмелева и по сюжету, и по  необычной для Шмелева торжественности стиля. Но какая разница в общем ощущении этих двух художников. В «Неупиваемой чаше» нет бунинского и вообще «дворянского» сокрушения духа. Шмелев – тут прежде всего художник радости, большой человеколюбец, весь погруженный в народ. /…/ сборник открывается «Путевой книгой» Бунина – стихами, преисполненными тонкого философско-элегического аромата, свойственным бунинским стихам».

(продолжение в следующем выпуске)