Литературно-мемориальный музей И.А. Бунина

Выпуск 3.

Весть о возвращении Толстого в Россию  Бунин принял достаточно спокойно, справедливо рассудив, что каждый волен распоряжаться  своей судьбой  сам.  К тому же, зная характер Алексея Николаевича, прекрасно понимал, что он сможет влиться в новый строй, приспособиться к нему. Так и случилось, хотя  всё было очень непросто.  Писать свободно в СССР Толстой не мог и чаще вынужден был обращаться к историческим темам, причем, по несколько раз переписывая произведения, в зависимости от смены трактовки истории.  На многое приходилось закрывать глаза, терпеть унижение. Выручала находчивость, умение находить компромиссы и поразительная работоспособность.

Вспоминая общение с ним, Бунин признавал,  что он «был веселый, интересный собеседник, отличный рассказчик, прекрасный чтец своих произведений, восхитительный в своей откровенности циник; был наделен немалым и очень зорким умом, хотя любил прикидываться дурковатым и беспечным шалопаем, был ловкий рвач, но и щедрый мот, владел богатым русским языком, все русское знал и чувствовал, как очень немногие /…/ ел и пил много и жадно, в гостях напивался и объедался, по его собственному выражению, до безобразия, но проснувшись, на другой день, тотчас обматывал голову мокрым полотенцем и садился за работу: работник был он первоклассный».

«В последний раз я случайно встретился с ним в ноябре 1936 г., в Париже. Я сидел однажды вечером в большом людном кафе, он тоже оказался в нем, — зачем-то приехал в Париж, /…/ — издалека увидал меня и прислал мне с гарсоном клочок бумажки: “Иван, я здесь, хочешь видеть меня? А.Толстой”. Я встал и пошел в ту сторону, которую указал мне гарсон.

Он тоже уже шел навстречу мне и, как только мы сошлись,/…/  забормотал: “Можно тебя поцеловать? Не боишься большевика?” — спросил он, вполне откровенно насмехаясь над своим большевизмом, и с такой же откровенностью, той же скороговоркой и продолжал разговор еще на ходу:

— Страшно рад видеть тебя, и спешу тебе сказать, до каких же пор ты будешь тут сидеть, дожидаясь нищей старости? В Москве тебя с колоколами бы встретили, ты представить себе не можешь, как тебя любят, как тебя читают в России…

— Как же это с колоколами, ведь они у вас запрещены.

Он забормотал сердито, но с горячей сердечностью:

— Не придирайся, пожалуйста, к словам. Ты и представить себе не можешь, как бы ты жил, ты знаешь, как я, например, живу? У меня целое поместье в Царском Селе, у меня три автомобиля…  У меня такой набор драгоценных английских трубок, каких у самого английского короля нету… Ты что ж, воображаешь, что тебе на сто лет хватит твоей нобелевской премии?»

Нобелевской премии надолго не хватило, да и начавшаяся Вторая мировая война только усугубила тяжелое материальное положение.

  В 1941 году, дошедший до крайней бедности, Бунин послал  в Москву   письмо бывшему другу:

«Алексей Николаевич, я в таком ужасном положении, в каком еще никогда не был, — стал совершенно нищ (не по своей вине) и погибаю с голоду вместе с больной Верой Николаевной.

У вас издавали немало моих книг, — помоги, пожалуйста, — не лично, конечно: может быть, Ваши государственные и прочие издательства, издававшие меня, заплатят мне за мои книги что-нибудь?»

Письмо было получено 2 мая, а 17 июня Толстой, всё хорошо обдумав, и, тем не менее, сильно рискуя,  отправил следующее  послание  Сталину:

«Дорогой Иосиф Виссарионович, я получил открытку от писателя Ивана Алексеевича Бунина. Он пишет, что положение его ужасно, он голодает и просит помощи.

Мастерство Бунина для нашей литературы чрезвычайно важный пример — как нужно обращаться с русским языком, как нужно видеть предмет и пластически изображать его. Мы учимся у него мастерству слова, образности и реализму.

Бунину сейчас около семидесяти лет, но он еще полон сил, написал новую книгу рассказов. Насколько мне известно, в эмиграции он не занимался активной антисоветской политикой. Он держался особняком, в особенности после того, как получил Нобелевскую премию. В 1937 году я встретил его в Париже, он тогда же говорил, что его искусство здесь никому не нужно, его не читают, его книги расходятся в десятках экземпляров.

Дорогой Иосиф Виссарионович, обращаюсь к Вам с важным вопросом, волнующим многих советских писателей, — мог бы я ответить Бунину на его открытку, подав ему надежду на то, что возможно его возвращение на родину?

Если такую надежду подать ему будет нельзя, то не могло бы Советское правительство через наше посольство оказать ему материальную помощь. Книги Бунина не раз переиздавались Гослитиздатом.

С глубоким уважением и с любовью, Алексей Толстой».

  Через три дня   началась война, и  письмо Толстого  осталось без ответа.

Еще через четыре года Бунин узнает о смерти Толстого. Это известие настолько его потрясло, что на протяжении трех дней он только об этомбудет писать в дневнике:

«24.2.45. Суббота.

В 10 вечера пришла Вера и сказала, что Зуров слушал Москву: умер Толстой. Боже мой, давно ли все это было — наши первые парижские годы и он, сильный, как бык, почти молодой!

25.2.45.

Вчера в 6 ч. вечера его уже сожгли. Исчез из мира совершенно! Прожил всего 62 года. Мог бы еще 20 прожить.

26.2.45.

Урну с его прахом закопали в Новодевичьем…»

   9 марта   в письме  литератору Я.Б.Полонскому  Бунин напишет, что смертью  Толстого « действительно огорчен ужасно — талант его, при всей своей пестроте, был все-таки редкий!»

Иван Алексеевич проживет ещё восемь лет, станет свидетелем  Великой победы Советской Армии, побывает на приёме в советском посольстве, встретится с Константином Симоновым, который будет уговаривать вернуться   на Родину, но своё решение остаться во Франции, не изменит.

Его последним приютом станет православное кладбище под Парижем Сент-Женевьев-де-Буа.

Так по-разному сложилась судьба двух писателей, достигших вершин литературной славы. У обоих она была непростой.

«Надо было Ивану Алексеевичу пережить войну и революцию, перестрадать острою болью крушение той России, которая его породила, — и оказаться на Западе чуть ли не беспаспортным.

Он не поддался и не сломился. Искусству, Родине, своему пониманию жизни остался верен. В нелегких условиях жил, трудился, рос. Дожил до огромного торжества», — написал о Бунине  Борис Зайцев.  И он же  в книге «Мои современники» об А. Н. Толстом высказался так:

«…уехав в Россию, Алексей не ошибся. Нечего говорить, по таланту, стихийности (писал всегда с силой кита, выпускающего фонтан), в России соперников не имел./…/  Был ли душевно покоен? Не знаю. По немногому, оттуда дошедшему, благообразия в бытии его не было. Скорее тяжелое и неясное. Он любил роскошь, утеху жизни, но не весь был в этом. В живых его нет. И всё кажется, что его жизнь была очень уж мимолетной, такой краткой…»

Выпуск 2.

В  первых числах апреля 1919 года Толстые спешно покинули Одессу.  Бунины встретили  их в помещении эвакопункта, где те оформляли отъездные бумаги,  и услышали: «Уезжаем в Париж! Всё равно не смогли тут хорошо устроиться, а уж теперь-то и подавно не выйдет…»

Спустя несколько дней Иван Алексеевич с горечью запишет в дневнике:

« /…/ в начале апреля большевики взяли /…/ Одессу, обративши в паническое бегство французские и греческие воинские части, присланные защищать её, и Толстые /…/ стремительно бежали морем (в Константинополь и дальше). Мы же не успели бежать вместе с ними /…/».

Их отъезд, также, как и впоследствии, Буниных, был  непростым.

   «Час был тяжелый,  — рассказывал А.Н. Толстой в письме Ивану  Алексеевичу в сентябре 1919.   — Но тогда точно ветер подхватил нас, и опомнились мы  не скоро, уже на пароходе. Что было перетерплено — не рассказать. Спали мы с детьми в сыром трюме рядом с тифозными, и по нас ползали вши. Два месяца сидели на собачьем острове в Мраморном море. Место было красивое, но денег не было. Три недели ехали мы (потом) в каюте, которая каждый день затоплялась водой из солдатской портомойни, но зато все искупилось пребыванием здесь (во Франции)».

Устроившись в  Париже, Толстой стал хлопотать об оставшихся в Одессе друзьях.  

«Милый Иван Алексеевич, в Америке образовалось общество «Помощи русским писателям, пострадавшим от большевиков». Первые семь тысяч были пересланы Н.В. Чайковскому и он здесь образовал комитет.

Я предполагал, что Вам с деньгами плохо, после всего, что произошло в Одессе, поэтому Вам были посланы деньги /…/

Деньги будут поступать и ещё и в большом количестве. Было бы очень хорошо для дела, если бы в Америке было опубликовано Ваше письмо с описанием, что было в Одессе и что терпят русские писатели. Напишите такое письмо, Иван Алексеевич, и передайте на моё имя Алексинскому, или тому, кого он укажет.

Затем, пришлите, Иван Алексеевич, мне Ваши книги и разрешение для перевода рассказов на французский язык. Ваши интересы я буду блюсти и деньги высылать честно, то есть не зажиливать. В Париже Вас очень хотят переводить, а книг нет. (Последних)».

В декабре  пришло  письмо уже  с предложением эвакуации во Францию.

«Милый Иван Алексеевич, князь Георгий Евгеньевич Львов (бывший глава Временного правительства, он сейчас в Париже) говорил со мной о Вас, спрашивал, где Вы и нельзя ли Вам предложить эвакуироваться в Париж. Я сказал, что Вы, по всей вероятности, согласились бы, если бы Вам был гарантирован минимум для жизни вдвоем. Я думаю, милый Ивам Алексеевич, что Вам было бы сейчас благоразумно решиться на эту эвакуацию. Минимум Вам будет гарантирован, кроме того, к Вашим услугам журнал «Грядущая Россия» (начавший выходить в Париже), затем одно огромное издание, куда я приглашен редактором, кроме того, издания Ваших книг по-русски, немецки и английски./…/ Если Вы приедете или известите заранее о Вашем приезде, то я сниму виллу под Парижем в Сен-Клу или в Севре с тем расчетом, чтобы Вы с Верой Николаевной поселились у нас. Будет очень, очень хорошо…»

Но Бунин продолжал колебаться, не зная, как лучше поступить и предчувствуя, что обратного билета назад на Родину не будет. И только в конце января, с последним пароходом «Спарта»,  отплыл в эмиграцию.

На страницах дневника Веры Николаевны стали появляться записи о первых впечатлениях от Парижа и встреч со старыми знакомыми. 

«22 марта / 4 апр. 1920 г.

Неделя в Париже. Понемногу прихожу в себя, хотя усталость еще дает себя чувствовать. Париж нравится /…/ Устроены превосходно.  Хозяева предупредительны, приятны и легки, и с физической стороны желать ничего не приходится, а с нравственной — тяжело.  /…/

Толстые здесь, очень поправились. Живут отлично, хотя он все время на краю краха. Но они бодры, не унывают. Он пишет роман. Многое очень талантливо, но в нем «горе от ума». Хочется символа, значительности, а это все дело портит. Это все от лукавого. Все хочется — лучше всех, сильнее всех, первое место занять.  /…/  Было чтение. Народу было много. Всем роман понравился. Успех очевидный.

28 апр. / 15 апр.

/…/ Вчера были у Толстых по случаю оклейки их передней ими самими. Пили вино. Толстой завел интересный разговор о литературе, о том, стоит ли вообще ему писать. Говорили о том, что литература теперь заняла гораздо более почетное место, чем это было раньше. /…/  Все поняли, что литература — это в некотором роде хранительница России. Потом говорили об иррациональном в искусстве. Ян считает, что хорошо в искусстве не то, что иррационально, а что передает то, что хотел выразить художник. 

1 мая / 19 апр.

Были у Толстых, а вечером Толстые у нас. Ал. Ник. читал свои стихи. Он читает хорошо и хорошеет сам. Ян прочел свои два рассказа: «Сказка» и «Последний день».

Да и у самого Бунина от тех встреч остались хорошие воспоминания: «…жили мы с Толстыми в Париже особенно дружно, встречались с ними часто, то бывали они в гостях у наших общих друзей и знакомых, то Толстой приходил к нам с Наташей, то присылал записочки в таком, например, роде:

   «У нас нынче буйабез от Прюнье и такое пуи (древнее), какого никто и никогда не пивал, четыре сорта сыру, котлеты от Потэн, и мы с Наташей боимся, что никто не придет. Умоляю — быть в семь с половиной!»

«Может быть, вы и Цетлины зайдете к нам вечерком — выпить стакан доброго вина и полюбоваться огнями этого чудного города, который так далеко виден с нашего шестого этажа/…/»

Спустя год, в  1921, когда денег стало катастрофически не хватать,  Толстые  в поисках лучшей доли переехали в Германию.

  В конце января 1922 года Бунин получил от него  письмо:

«Милый Иван, прости, что долго не отвечал тебе, недавно вернулся из Мюнстера и, закружившись, как это ты сам понимаешь, в вихре великосветской жизни, откладывал ответы на письма. Я удивляюсь – почему ты  так упорно не хочешь ехать в Германию, на те, например, деньги, которые ты получил с вечера, ты мог бы жить в Берлине вдвоем в лучшем пансионе, в лучшей части города девять месяцев: жил бы барином, ни о чем не заботясь. Мы с семьей, живя сейчас на два дома, проживаем 13 – 14 тысяч марок в месяц, то есть меньше тысячи франков./…/ В Париже мы бы умерли с голоду. Заработки здесь таковы, что, разумеется, работой в журналах мне с семьей прокормиться трудно, — меня  поддерживают книги, но ты одной бы построчной платой мог бы существовать безбедно…/…/ словом, в Берлине сейчас уже около 30 издательств, и все они, так или иначе, работают… обнимаю тебя. Твой А. Толстой.»

Но со временем, в Берлине,  как и в Париже,  Толстому жить разонравилось. «Жизнь здесь приблизительно как в Харькове при гетмане,  — писал он Бунину. — Марка падает, цены растут, товары прячутся».

В мае 1923 года  он  побывал  в  СССР, а  1 августа вернулся на Родину навсегда.

Это решение не было спонтанным,  свидетельством чему  строки из письма К.И. Чуковскому: «Думалось, — быть может, вернемся домой, и там примут неласково: — без вас обходились, без вас и обойдемся.  /…/ Признаваться в этом тяжело, но нужно. На чужбине мы ели горький хлеб. В особенности, когда остыло безумие гражданской войны … Много людей наложило на себя руки. Не знаю — чувствуете ли вы с такой пронзительной остротой, что такое родина, свое солнце над крышей?»

Выпуск 1.

10 января 2023 года  исполняется 140 лет со дня рождения Алексея Николаевича Толстого – автора большого числа популярных произведений, хорошо знакомых любому читателю. Достаточно вспомнить  сказку  «Приключения Буратино», романы «Петр I»,  «Хождение по мукам», «Хмурое утро»,   «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина».

В СССР его книги были очень популярны, выходили миллионными  тиражами,  были неоднократно экранизированы.   Писатель трижды становился лауреатом  Cталинской премии.  По словам Бориса Зайцева,  «прожил жизнь бурную, шумную, но и мутную, со славой, огромными деньгами, домом-музеем в Царском Селе, тремя автомобилями».

О его творчестве   хорошо отзывались многие  современники, в том числе и  Бунин.  Познакомились они, по словам Ивана Алексеевича, в годы между первой революцией и первой мировой войной. Бунин в ту пору редактировал беллетристику в журнале «Северное сияние».

Толстой пришел туда с рукописью «Сорочьи сказки», которая Бунину понравилась «какой-то особой свободой и непринужденностью». Благоприятное впечатление произвела и внешность:  молодой человек  был рослый и красивый. Впоследствии Иван Алексеевич отметил  ещё одну его черту, своего рода литературную практичность: «… заинтересовался им, прочел его «декадентскую книжку стихов», будто бы уже давно сожженную, потом стал читать все прочие его писания. Тут-то мне и открылось впервые, как разнообразны были они, — как с самого начала своего писательства проявил он великое умение поставлять на литературный рынок только то, что шло на нем ходко, в зависимости от тех или иных меняющихся вкусов и обстоятельств».

Спустя несколько лет после знакомства, писатели, встретившись  случайно в московской гостинице, достаточно быстро подружились.  Это тоже была одна из черт характера  Толстого: «очень быстро дружиться с подходящими ему людьми».

 Немаловажным было  и создание   имиджа состоятельного человека.  Как вспоминал Бунин , в ту встречу он предстал перед  ним «странным важным барином из провинции: в цилиндре и в огромной медвежьей шубе», про которую небрежно заметил, что она «наследственная, остатки прежней роскоши».

  «И вот эта-то шуба, может быть, и была причиной довольно скорого нашего приятельства; граф был человек ума насмешливого, юмористического, наделенный чрезвычайно живой наблюдательностью, поймал, вероятно, мою невольную улыбку и сразу сообразил, что я не из тех, кого можно дурачить.

/…/ после двух, трех следующих встреч со мной уже смеялся, крякал над своей шубой, признавался мне:

— Я эту наследственность за грош купил по случаю, ее мех весь в гнусных лысинах от моли. А ведь какое барское впечатление производит на всех!»

 Считая одежду очень важным элементом имиджа, способным произвести необходимое впечатление, он  даже поучал Бунина:

« Никогда ничего путного не выйдет из вас в смысле житейском, не умеете вы себя подавать людям! Вот как, например, невыгодно одеваетесь вы. Вы худы, хорошего роста, есть в вас что-то старинное, портретное. Вот и следовало бы вам отпустить длинную узкую бородку, длинные усы, носить длинный сюртук, в талию, рубашки голландского полотна с этаким артистически раскинутым воротом, подвязанным большим бантом черного шелка, длинные до плеч волосы на прямой ряд, отрастить чудесные ногти, украсить указательный палец правой руки каким-нибудь загадочным перстнем, курить маленькие гаванские сигаретки, а не пошлые папиросы…»

  В Москве  Бунин и Толстой  часто виделись в литературно — художественных салонах, на различных званых вечерах, благотворительных концертах, принимали участие в сборниках, выходивших в Издательстве товарищества писателей. Их имена все  чаще оказывались рядом в рецензиях критиков.

«Интересным вышел 1-й сборник товарищества писателей, благодаря трем значительным вещам – «Медвежонку» Сергеева-Ценского, «Ночному разговору» Бунина  и «Хромому барину» гр. А.Н. Толстого» — писал   И.Иванов в статье «Художественная литература 1912 г.» в томской газете «Сибирская жизнь».

«В отличие от других литературных сборников московские альманахи «Слово» объединены единством литературного направления – в них исключительно помещаются произведения таких представителей нового реализма, как И.Бунин, Ив. Шмелев, Б. Зайцев, А.Н. Толстой и др. поэтому каждая новая книга «Слова» весьма интересна, являясь, до некоторой степени, показателем тех достижений, которые делает это направление», — выражал своё мнение А.П. Пинкевич в феврале 1914 года на 5-й сборник «Слова».

Но рецензенты замечали  и отличия. Так, в газете «Киевская мысль»   от 26 апреля 1914 г. Л.Н. Войтоловский, анализируя повесть А.Н. Толстого «Большие неприятности» и рассказ И.А. Бунина «Братья», опубликованные в  3-м сборнике «Слово», писал:  

  «В противоположность зычному Алексею Толстому,  Бунин рассказывает тихо, спокойно, убедительно. Пожалуй, даже несколько холодно. Но это холодность /…/ чистая, строгая, изящная./…/

И у Бунина, как и у Алексея Толстого, собраны в один пучок самые разнообразные элементы: /…/ Но в повести Алексея Толстого все описания навалены в хаотическом беспорядке, в сыром, не переваренном виде, как морковь и капуста в корзинке у овощной торговки. Тогда как у Бунина все это, как в живом организме каждая мелочь растворяется без остатка и горячей алой кровью струится по жилам его рассказа. И это объясняется тем,  что каждый осколок жизни Бунин берет не как тему, а как живой человеческий документ, и в каждом взгляде, в каждой улыбке он ищет и открывает его внутренний смысл. Алексей Толстой пишет не задумываясь. Бунин глубоко изучает своих героев и сам всегда выше и содержательнее их».

К революции  оба писателя отнеслись  непримиримо и враждебно. Толстой, правда, поначалу растерялся,  затем попытался приспособиться, но очень быстро понял, что это не для него. Долгий путь в эмиграцию у обоих семей  начался с бегства из Москвы в Одессу. Бунины уехали туда первыми, Толстые чуть позже.  Познакомившись поближе, супруга Бунина, Вера Николаевна поразилась выносливости, целеустремленности и способности добывать средства Алексея Николаевича.

11/24 августа 1918 г. она записала в дневнике:

«Из Москвы приехала Толстая — жена А/лексея/ Н/иколаевича/. — Вид сытый, она очень хорошенькая. Муж в поездке, зарабатывает на жизнь. О Москве рассказывает много ужасного. Нет молока, наступил голод. Что делают наши? Она рассказывала, что видела издали Юлия Алексеевича, сидящего на Тверском бульваре, и мне так сделалось жалко его, одинокого старика, напрасно мы не захватили его с собою, погибнет он там! Нет энергии  уехать. Ведь он и здесь устроился бы. Нет отваги. Страх перед жизнью! /…/ Вот разница — Толстой. Что за жизнеспособность — нужно пять тысяч в месяц, и будет пять. /…/»

«25 авг./ 7 сент. 1918 г.

/…/ Завтра приглашены к Толстым. Обеды с ними проходят оживленно и весело. Масса шуток, воспоминаний из литературной жизни. /…/ у него много актерских черт, больше, чем писательских. /…/ Но интересных разговоров не бывает».

Об одесском периоде жизни конца 1918-го — начала 1919 года  в  бунинских дневниках упомянуто несколькими словами, весьма расплывчато и без особой  конкретики:

«Осень, а затем зиму, очень тревожную, со сменой властей, а иногда и с уличными боями, мы и Толстые прожили в Одессе всё-таки более или менее сносно, кое-что продавали разным то и дело возникавшим по Югу России книгоиздательствам …»

Отдать должное,  зарабатывать  деньги, чтобы содержать семью,  граф Толстой,  умел. Обладая развитым чутьём, он  не отказывался от  любой работы, которая обещала доход.

 По словам Бунина, в Одессе он   «получал неплохое жалованье в одном игорном клубе, будучи там старшиной».

Упоминание  об этом есть  и в дневнике Веры  Николаевны:

«Зейдеман затевает [игорный] клуб. И Толстой согласился быть старшиной в нём, кажется, за три тысячи в месяц». 

  При этом не оставлял и литературной работы. В марте 1919 г.  В одесском Литературно-артистическом обществе на заседании литературного кружка «Среда»  А.Н. Толстой читал свою пьесу   «Любовь – книга золотая». В числе слушателей присутствовал и Бунин.

В.Н. Муромцева-Бунина записала в дневнике: «Толстой прочел свою комедию. Она, бесспорно, будет иметь успех на сцене. Очень остроумно задумано. И написана она очень талантливым человеком. Конечно. Как всегда это бывает, первое действие удалось лучше всего. Первый говорил Ян и приблизительно он сказал то же самое. Больших разговоров пьеса не вызвала. Она из времён Екатерины Второй».