Литературно-мемориальный музей И.А. Бунина

Популярный в конце ХIХ – начале ХХ века аппарат для воспроизведения звука с граммофонной пластинки назывался граммофоном. Звук  возникал с помощью механического звукоснимателя – иглы и мембраны.  Колебания иглы,  образующиеся  при её движении по звуковой  дорожке вращающейся грампластинки, передаются мембране, которая преобразует их в упругие колебания воздуха – звук, усиливаемый рупором. 

Предшественником граммофона считается фонограф, изобретенный в 1877 году Томасом Эдисоном.  Устройство  записывало и воспроизводило звук, правда, плохого качества.

 В 1887 году немецкий изобретатель Эмиль Берлинер, жившей в США,  усовершенствовал его  и запатентовал, назвав  граммофоном.  Берлинеру удалось  уменьшить искажение звука, а также увеличить громкость.

  Широкое распространение в мире  граммофон получил в 1902 году, когда вышла в свет грампластинка с записью десяти песен итальянского тенора Энрико Карузо.

 Тогда же,  инженер Василий Иванович Ребиков при поддержке зарубежных представителей основал первую в России граммофонную фабрику    в Санкт-Петербурге,  наладив выпуск граммофонов и грампластинок. Оборот компании составил 10 тысяч пластинок в год. В репертуар входили в основном русские исполнители: оркестры, хоры, сольные исполнения.

 Если в деревне  граммофон был редкостью, то в городе даже мещанские семьи не слишком большого достатка,  старались его приобрести.

«Наша семья была, увы, не музыкальна. Никто в ней не играл и не пел, разве только в праздник взрослые после выпивки разохотятся подтянуть кому-либо из более певучих гостей. Поэтому не удивительно, что, примерно, в году 1912 отец купил граммофон, один из лучших продаваемых тогда в Ельце, а скорее всего он купил его в Москве в одну из редких поездок туда. Я не видел подобного в других домах. Корпус граммофона был из красного дерева, по сторонам его были вмонтированы картинки  на эмали, труба большая, с полным оборотом, что позволяло получать более мелодичный звук. К граммофону прилагалась высокая тумбочка вместительностью свыше 100 пластинок, и была ими заполнена. Запомнились пластинки с пением Шаляпина (Элегия, Дубинушка, арии Демона, Мефистофеля, варяжского гостя), Вальцевой (романс о подстреленной чайке, цыганские романсы), вальс «На сопках Манчжурии», некоторые народные песни, например, душещипательная «Лучина, лучинушка, неясно горишь», вызывавшая всегда слезинки у женщин, более весёлая «Камаринская», затем нравились диалоги комиков Бима и Бома. Я думаю, что месячного жалования отца не хватило на эту покупку, но граммофон стал гордостью нашей семьи».

                                   (из воспоминаний уроженца Ельца К.В. Скуфьина)

 Граммофон  можно было  увидеть и услышать как в частном доме, так  и в общественном заведении, в частности в трактире.

«Забрел он недавно в трактир Авдеича на Бабьем базаре. Вошел во двор, утопая по щиколку в грязи, и со двора поднялся во второй этаж по такой вонючей, насквозь сгнившей деревянной лестнице, что даже его, человека, видавшего виды, затошнило; с трудом отворил тяжелую, сальную дверь в клоках войлока, в рваных ветошках вместо обивки, с блоком из веревки и кирпича, – и ослеп от табачного дыма, оглох от звона посуды на стойке, от топота бегущих во все стороны половых и гнусавого крика граммофона». 

                      И.А. Бунин «Деревня»

 « В полдень вскачь неслись извозчики, поспешая к вокзалу, стоявшему за городом, под горой. В час они медленно тянулись назад и везли приезжих, чаще всего купцов с ковровыми сумками, которые и теперь еще называются сак-де-войяжами, а не то распространителей граммофонов, молодых бритых евреев в английских картузах, с английскими трубочками в зубах. /…/

  Он купил граммофон и никогда не заводил его. Но однажды, когда Александра Васильевна воротилась от всенощной раньше времени, не достояв, по слабости, службы, и вошла в дом с черного хода, услыхала она крикливые плясовые звуки. А заглянувши в залу, обомлела: Селихов, легкий, старенький, один во всем полутемном доме дико вскидывал ноги перед трубкой граммофона, весело и хрипло кричавшей: «Ай, ай, караул! Батюшки мои, разбой!..

          И.А. Бунин «Чаша жизни»

Граммофонные пластинки оказались весьма массовым товаром. Они  быстро расходились по ярмаркам, базарам, магазинам и лавкам Российской империи.   Их  с удовольствием слушали на свадьбах и именинах, проводах, посиделках и чаепитиях, семейных вечерах.

«Святочная метель, вихрями носившаяся по снежным крышам и снежным пустым улицам, стала мутно синеть, наливаться сумерками, а в доме темнело. Там, в зале, чинно стояли кресла вокруг стола под бархатной скатертью, над диваном тускло блестела картина — зеленоватый кружок луны в облаках, дремучий литовский лес, тройка лошадей, сани, из которых розовыми лучами палили охотники, и кувыркающиеся за санями волки; в одном углу до потолка раскидывалось из кадки мертвыми листьями сухое тропическое растение, а в другом воронкой зиял хобот граммофона, оживавший только по вечерам, при гостях, когда из него вопил в притворном отчаянии чей-то хриплый голос: «Ах, тяжело, тяжело, господа, жить с одной женой всегда!» 

                                                       И.А. Бунин «Старуха»

XIX век по праву можно назвать эрой керосина. В то время продукты нефтепереработки особой популярностью не пользовались, и даже бензин порой сливали в ямы из-за ненужности. Но вот керосин лидировал по использованию для освещения домов.  Его можно было купить во многих магазинах и аптеках по сравнительно низким ценам.  Спрос на него появился во второй половине ХIХ века, когда львовским аптекарем Игнатием Лукасевичем была изобретена керосиновая лампа .  Она  быстро перекочевала в дома горожан, а вскоре затем начала появляться и в деревне. Ее использовали  в уличных фонарях, в цехах мануфактур и заводов и во всех общественных местах.

Но керосин шел не только на освещение – его использовали и для приготовления пищи. Даже в 1950-х годах в Москве на многих кухнях еду готовили на керосинках, примусах и керогазах, за которым ходили с бидонами в керосиновые лавки. Намного раньше до этого, в начале XX века тульская фабрика «Берта Тейле и сыновья» выпускала по патенту керосиновые самовары. 

В рекламном проспекте фабрики об этих изделиях говорилось, что они «…нисколько не коптят, не производят угара и кипят довольно скоро. Ставить их можно в комнате… Просим заказывать эти самовары по возможности заблаговременно, так как на изготовление их фабрикой требуется более долгий срок».

Нижняя часть керосиновых самоваров была очень похожа на основание и горелку керосиновой лампы, только вместо стеклянного колпака-абажура надевался самоварный корпус и закреплялся специальными фиксаторами. Обычно такие самовары выпускались в форме банки или рюмки, емкостью от 10 до 30 стаканов . Съемный корпус позволял легко и быстро наполнять резервуар керосином. Боковой винт позволял регулировать пламя горелки, а фитиль можно было поджечь через раздвижное окошечко в шейке самовара.

По такому же принципу немецкие фирмы выпускали керосиновые  лампы -обогреватели. Топливо в них поднималось из бака в фитиль благодаря капиллярному эффекту и сгорало, выделяя тепло.  

 Дополнительным плюсом  лампы  была  возможность приготовления или разогрева  на ней пищи.

 Фирма «Хиршхорн», известная с 1869 года, помимо первоначального выпуска  керосиновых ламп, в конце ХIХ века стала заниматься изготовлением кулинарных аппаратов, работающих на керосине.  С 1875 года она  была известна как „первая Берлинская фабрика нефтяных кулинарных аппаратов“, а в 1886 году,  став  «крупнейшим заводом  керосиновых ламп, фонарей и кулинарных аппаратов“,  помимо кухонных и осветительных приборов,  занималась производством ламп — обогревателей.

Повышенным спросом в России пользовалась выпускаемая ею  «Лампа универсальная», с помощью которой можно было согреться, приготовить или разогреть еду, высушить одежду, осветить помещение.

Любая музейная коллекция всегда нуждается в пополнении. Экспонаты   собираются по-разному: иногда целенаправленно, когда нужный предмет ищешь долго и упорно, а иногда спонтанно, как, например,  в первые годы после открытия нашего музея.  Однажды теплым летним днем пришли  два мальчика.  Старшему на вид было лет семь, младшему – пять. Они бережно несли  аккуратно завернутый в газету предмет  и с порога, немного смущаясь, заявили заведующей Тамаре Георгиевне Кирющенко: «Тетя, мы принесли в музей подарок, … но не знаем, что это такое».

Когда газета была снята, неизвестный предмет оказался примусом. И хотя в доме Ростовцевых в то время, когда квартировал Иван Бунин, примуса быть не могло, он появился намного позже, тем не менее, этот экспонат решили оставить и включить в экспозицию на кухне.

  Примус был хорошо известен старшему поколению россиян.   Особенно он был распространен в 30- 50-е годы ХХ века.  В «Книге о вкусной и здоровой пище», изданной в 1955 году, в главе, посвященной оборудованию кухни, упоминается примус  как экономичный и необходимый в хозяйстве прибор.

  Изобрел его в 1892 г. в Швеции  инженер Ф. В. Линдквист, назвав свое детище «примус» (от лат. primas — глава, первенствующий среди портативных нагревательных приборов). Уже в 1898 г. в пригороде Стокгольма, на фабрике в Лилла Эссинген, началось массовое серийное производство примусов, а к началу XX в. они уже заполонили собой пол-Европы.

В России  первые примусы появились в период русско-японской войны. Они приобретались офицерами, которые отправлялись на Дальний Восток, как удобный автономный нагревательный прибор, используемый в полевых условиях.  В состоятельных городских семьях в ту пору он был сравнительно редок и считался «предметом роскоши» или «предметом престижа», увидеть его можно было разве только на богатых чиновничьих кухнях Петербурга и других крупных городов.

На примусе можно было кипятить воду и готовить практически всю пищу,  но только варить или жарить.

 Минусами в его использовании было то, что  огонь практически не поддавался регулированию и был сильным, интенсивным и близко расположенным к дну нагреваемой посуды. Но главное, примус не мог непрерывно работать более полутора часов, ибо тогда он перегревался и становился взрывоопасным.  За приготовлением пищи на примусе надо было постоянно наблюдать, то есть стоять все время на кухне, ибо нельзя было допустить, чтобы хотя бы одна капля из кастрюли попала на горелку — в этом случае возникал пожар. А поскольку примус «работал» очень быстро, то жидкая пища могла выплескиваться каждую минуту, чего не бывало у   керосинок.

Принцип действия примуса был достаточно прост.  В горловину наливали керосин, затем   насосом накачивали воздух.  Чтобы образующаяся в  форсунке  испаряющаяся горючая смесь  воспламенилась, горелку нужно было предварительно нагреть до определенной температуры.    Для этого спирт наливался в  небольшую чашечку и  поджигался.   Выгореть  он должен был полностью. И только после этого, открыв подачу топлива, можно было разжечь горелку. Если пламя уменьшалось, необходимо было «подкачать» воздух.  Прибор был компактен, но очень капризен и требовал сноровки в обращении. Не каждая хозяйка умела обращаться с ним, разводить примус нередко вменялось в обязанность мужьям. 

Архитектор Борис Маркус в мемуарах  писал: «Примус — это небольшой баллон на трех длинных ножках, загнутых наверху крючком. На эти крючки устанавливалось нечто вроде конфорки, только не сплошной, а сквозной. На эту конфорку ставились кастрюли, чайники, а при стирке даже огромные баки. Как только выдерживали тонкие ножки примуса такую тяжесть (баки-то были наполнены водой и бельем!).

В верхней части баллона имелась специальная трубка с форсункой и горелкой. В форсунке имелось тоненькое отверстие, через которое шел вверх распыленный керосин из баллона. Мне иногда казалось, что идет не струйка керосина, а газ. Возможно, что в форсунке жидкость превращалась в нечто газообразное. Для этого создавалось большое давление в баллоне, получаемое накачиванием специальным насосом, укрепленным сбоку. Керосин заливался в баллон через специальное отверстие с плотно закрывающейся крышкой.

Чтобы форсунка не засорялась, ее время от времени надо было прочищать специальными тоненькими иголочками на длинных жестяных ручках. После прочистки примус давал огонь большой температуры, распространявшийся ровно по кругу под посудой. Это обеспечивалось специальным металлическим колпачком горелки, которая распределяла огонь равномерно. И примус весело пел и гудел, на короне огня что-то разогревалось, а то и просто можно было долго смотреть на этот красивый огонь завороженными глазами».

                          « Московские картинки 1920 – 1930 гг.»

Светильники, работающие на основе сгорания керосина, были необычайно популярны в XIX — начале XX века, заменив собой свечи и масляные лампы. Считается, что появились керосиновые лампы  в 1853 году, а с 1856 года был начат их серийный выпуск. Они могли быть настольными, настенными и даже в красивых абажурах в качестве люстры.

Конструкция керосиновой лампы проста – в металлической или стеклянной емкости налит керосин, в который погружен фитиль. Другой конец фитиля используется для зажигания лампы.  Регулировка высоты фитиля с помощью небольшого колёсика  позволяет регулировать яркость лампы. Неровные излишки фитиля, который обычно делался из хлопка, периодически подрезали ножницами во избежание копоти.  

В качестве дополнительной тяги и защиты от ветра фитиль накрывался стеклянной колбой.

Традиционно до сих пор керосиновые лампы, стёкла к ним, и фитили указываются в линиях.  Например, диаметр лампового стекла в нижней части — 20 линий (50,8 мм). Лампа с шириной фитиля 7 линий (около 18 мм) получила название семилинейная керосиновая лампа или семилинейка.

        Ветроустойчивый фонарь с керосиновой лампой,  созданный немецкой фирмой «Fledermaus» , в народе называли   «летучей мышью».

«Электричество в городе было тогда в диковинку, только в центре, где был небольшой движок, снабжавший энергией кинематограф «Экспресс». Возможно, ещё где-нибудь в двух-трех местах были движки, освещавшие отдельные особняки. Довольно эффективным на фоне, в общем-то, темноватого города, было освещение газокалильными лампами, которые применялись в центральной аптеке, в одной парикмахерской, в колониальном магазине и ещё двух-трех местах в центре.

Это были большие металлические лампы, устроенные, видимо по принципу примуса, они сильно шипели и давали синее пламя, которое было окружено асбестовой сетчатой муфтой, раскаляющейся до бела. Если обычные керосиновые лампы, даже большие, давали   желтоватый свет, то газокалильные сияли, как нам казалось, каким-то неземным голубовато-белым и очень ярким светом, который хорошо освещал не только помещение, но и через окна бросал светлые полосы на всю ширину улицы. Естественно, что этот свет служил хорошей рекламой.   За этими лампами приходилось все время присматривать, время от времени подкачивать газ, поправлять пламя. В аптечном огне выставлялись тогда большие хрустальные шары с водой, просвечивавшиеся насквозь ярким светом газокалильной лампы и привлекавшие внимание прохожих. В магазине же для целей рекламы  выставлялись аквариумы с ярко-красными рыбками или показывались яркие картинки проекционным, или как тогда говорили, волшебным фонарем. Сами же улицы в основном освещались небольшими керосиновыми фонарями.

Для этого на улицах через три-четыре дома ставились деревянные столбы со стеклянным фонарем, внутри которого помещалась лампа. Вечерами на сумерках появлялся сторож с небольшой лесенкой под мышкой, который и зажигал лампу. В обязанности сторожа, или  как чаще его называли, караульщика, входило, также,  проходить время от времени по своему кварталу или околотку с деревянной колотушкой. Меланхолические звуки  последней успокоительно действовали на обывателей. В те наивные времена ещё думали всерьёз, что эти звуки могут отпугнуть недоброго человека».

( из воспоминаний уроженца Ельца К.В. Скуфьина»

«Есть нечто совсем особое в теплых и светлых ночах русских уездных городов в конце лета. Какой мир, какое благополучие! Бродит по ночному веселому городу старик с колотушкой, но только для собственного удовольствия: нечего стеречь, спите спокойно, добрые люди, вас стережет божье благоволение, это высокое сияющее небо, на которое беззаботно поглядывает старик, бродя по нагретой за день мостовой и только изредка, для забавы, запуская колотушкой плясовую трель». 

                                                 И.А. Бунин «Поздний час»

«Окраинные улицы не имели и такого, надо признать, слабого освещения и хорошо помню, как засидевшийся вечером гость, уходя, брал заведомо припасенную лампу, так называемую «летучую мышь», и отправлялся с супругой куда-нибудь в Лучок или в Аргамач».

( из воспоминаний уроженца Ельца К.В. Скуфьина»)